Мы привыкли рассматривать терроризм и радикализм через призму идеологии, религиозных лозунгов и политического насилия. Однако практика последних десятилетий показывает, что вооруженные группировки способны адаптироваться к различным кризисным условиям.
В Афганистане религиозно-политическая идеология сочеталась с недовольством государством и локальными противоречиями. В Ливии и Сирии распад государственных институтов и глубокий социально-экономический кризис создали дополнительное пространство для усиления вооруженных акторов.
Сахель демонстрирует еще более сложную картину. Здесь к политической нестабильности, слабости государственных институтов и социально-экономическим проблемам добавляется фактор, который значительно реже связывают с террористической мобилизацией, — экологический кризис.
Для Мали, Нигера и Буркина-Фасо этот фактор особенно чувствителен, поскольку значительная часть населения зависит от сельского хозяйства, животноводства и сезонной мобильности. Рост изменчивости режима осадков, экстремальные погодные явления, деградация земель и растущая нагрузка на природные ресурсы напрямую отражаются на средствах существования. Потеря урожая или части стада означает сокращение доходов, изменение маршрутов перегонов и усиление конкуренции за землю и воду.
Нигер наглядно показывает масштаб подобной уязвимости. По данным Всемирной продовольственной программы ООН, почти 80% населения страны проживают в сельской местности, при этом ежегодно Нигер утрачивает около 100 тыс. гектаров плодородных земель. Около 2,4 млн человек находятся в условиях острой продовольственной небезопасности. Как свидетельствуют данные Всемирного банка, в 2025 году на сельское хозяйство приходилось около 73% общей занятости. Для такой экономики деградация земель означает прямую угрозу источникам дохода миллионов людей.
Особую остроту приобретает проблема пастбищных территорий и сезонной перекочевки скота. Традиционная мобильность скотоводов исторически была способом адаптации к неравномерным осадкам и распределению кормовой базы. Однако сегодня климатические и экологические изменения накладываются на расширение сельскохозяйственных угодий, неопределенность земельных прав, коррупцию и слабость местных механизмов урегулирования. В результате интересы земледельческих и скотоводческих общин все чаще пересекаются вокруг доступа к одним и тем же пастбищам, полям и водным источникам. Именно такие локальные противоречия способны становиться точкой входа для вооруженных группировок.
Исследования Стокгольмского международного института исследования проблем мира (SIPRI) по Мали показывают, что климатические изменения воздействуют на безопасность не напрямую, а через социальные, экономические и управленческие механизмы. При слабом государственном присутствии ресурсный спор легче перерастает в межобщинное противостояние, которым могут воспользоваться радикальные структуры.
Показательный пример — «Катиба Масина», входящая в связанную с «Аль-Каидой» коалицию «Джамаат Нусрат аль-Ислам валь-Муслимин» (JNIM). Группировка использовала накопившееся у части представителей пастушеских общин недовольство доступом к земле, размерами сборов, коррупцией и политической маргинализацией. В отдельных районах ее представители вмешивались в ресурсные споры, устанавливали правила пользования пастбищами и стремились представить себя защитниками интересов отдельных общин и альтернативным арбитром.
Здесь и проходит ключевая граница между идеологией организации и мотивами конкретного человека. Руководство джихадистской структуры преследует собственные религиозно-политические цели, тогда как житель деревни может взаимодействовать с ней ради защиты стада, доступа к пастбищу, разрешения земельного спора, заработка или безопасности семьи. В других случаях взаимодействие может быть вовсе не добровольным, а продиктованным страхом и угрозой насилия.
Исследование Программы развития ООН, основанное почти на 2,2 тыс. интервью в восьми африканских странах, показывает разнообразие таких мотивов. Среди респондентов, которые добровольно присоединились к экстремистским группировкам, четверть называли основной причиной перспективу трудоустройства, 40% остро нуждались в средствах к существованию, а религию главным мотивом назвали 17%. Среди тех, кто указал конкретное событие, подтолкнувшее их к вступлению, 71% связывали переломный момент с нарушениями прав человека, нередко со стороны государственных сил безопасности.
Эти данные важны именно потому, что позволяют избежать слишком простой формулы «бедность порождает терроризм». Большинство людей, оказавшихся в тяжелых условиях, не присоединяются к вооруженным группировкам. Однако сокращение законных возможностей получить доход, защиту или добиться разрешения спора расширяет пространство, которое радикальная структура может попытаться занять — с помощью материальных стимулов, посредничества или принуждения.
Продовольственная нестабильность усиливает давление на те же домохозяйства. Согласно обновленной оценке Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (FAO) и Всемирной продовольственной программы, в период сезонного дефицита с июня по август 2026 года до 54,8 млн человек в Западной Африке и Сахеле могли столкнуться с острой продовольственной небезопасностью. Вооруженные конфликты ограничивают доступ к сельскохозяйственным землям и рынкам, климатические шоки ослабляют хозяйства, а сокращение гуманитарного финансирования уменьшает возможности компенсировать потери.
В такой среде земля, вода, скот, транспортные маршруты и безопасное передвижение перестают быть исключительно хозяйственными вопросами.
В Центральном Сахеле к крупнейшим террористическим структурам относятся коалиция JNIM и «Исламское государство в Сахеле». В более широком пространстве Западной Африки, прежде всего в бассейне озера Чад, действуют также Boko Haram и «Западноафриканская провинция «Исламского государства»» — ISWAP. По совокупности последних доступных оценок ООН и Национального контртеррористического центра США, численность бойцов этих четырех структур может составлять порядка 15–20 тыс. человек, хотя эта цифра остается приблизительной.
Их деятельность не ограничивается отдельными терактами. Группировки атакуют военные базы, блокпосты и транспортные колонны, захватывают оружие и технику, блокируют населенные пункты, похищают людей и нарушают снабжение. Одновременно они контролируют торговые и контрабандные маршруты, взимают платежи с перевозчиков, урожая и скота, вмешиваются в земельные споры и навязывают собственные правила населению.
Нападения на военные позиции могут быть частью стратегии, направленной на постепенное вытеснение государственных сил и институтов из отдельных районов либо частичного блокирования их деятельности. Нарушая переброску личного состава, топлива, продовольствия и вооружения, группировки истощают силы безопасности, изолируют удаленные гарнизоны и делают их удержание чрезмерно опасным. После отхода армии или ослабления ее возможностей они получают пространство для захвата ключевых позиций, контроля над транспортными маршрутами и экономическими потоками, одновременно извлекая доход и сводя государственное присутствие в отдельных районах к минимуму.
Это меняет и подход к противодействию терроризму. Восстановление деградированных земель, защита водных источников, регулирование маршрутов сезонного перегона, поддержка сельского хозяйства и эффективное разрешение земельных споров уже нельзя считать исключительно экологической или социальной политикой.
В условиях Сахеля они становятся частью политики безопасности.
Военная операция способна уничтожить конкретную ячейку, но сама по себе не устраняет условия, которыми может воспользоваться следующая вооруженная структура. Устойчивый государственный контроль начинается там, где человеку не приходится обращаться к людям с оружием, чтобы получить доступ к земле, воде, рынку, защите или справедливому разрешению спора.
Сахель показывает, что экологический кризис способен стать частью современной архитектуры конфликтов: деградация земель, нехватка воды и потеря привычных источников дохода создают уязвимости, которыми пользуются вооруженные группировки. Однако экологический фактор — лишь один из уровней происходящего в регионе. У Сахеля есть и другое измерение: его недра содержат золото, уран, литий и другие минеральные ресурсы, обладающие самостоятельной экономической и геополитической ценностью. Поэтому следующий вопрос заключается не только в том, почему нестабильность сохраняется, но и в том, что именно перераспределяется на ее фоне — и кто в конечном счете получает контроль над его ресурсами.
Фардин Исазаде
-
-
-
-
-
-
-
-
